Сериал «Всемирный потоп» — вот вроде бы обычная катастрофа, а по ощущениям это был почти политический мемуар в кадре. Итак, в самом начале мы как бы стоим вместе с жителями многоэтажки, когда разверзаются хляби небесные и планету накрывает потоп. Так вот, живая камера долго держит на лице молодой матери-одиночки из Сеула, той самой, что живет на третьем этаже, и на ее шестилетнем сыне, которые пытаются добраться до крыши, где их ждет вертолет. Ну и сразу становится ясно, что работа женщины в институте с секретными разработками меняет весь расклад, потому к ней спешит сотрудник службы безопасности. Так вот, я помню, как тогда в зале все молчали, потому что лента давила не спецэффектом, а человеческой суетой.
Фильм держится на том, что вода поднимается быстро и не оставляет ни минуты на рассуждения. Вот, люди вокруг мечутся по лестницам и коридорам, паника разливается плотнее самой влаги, и каждый новый этаж кажется ловушкой. Так, камера то ускоряется, то замирает на жесте, на попытке удержать ребенка за руку, на взгляде, где смешались страх и стыд, хотя потом уже не до стыда. Вводят и интонацию прошлого: будто слышишь шепот политиков тех лет, мол, секретные разработки не спасают, если нет элементарной дисциплины. Ну и вот в этот момент на сцену входит сотрудник службы безопасности, он действует как человек с приказами, но ето, так же видно, человеческое внутри у него рвется наружу. Так вот, он пытается протолкнуть героиню и сына к крыше, обходя препятствия, убеждая, споря и иногда просто хватая за рукав, без громких фраз. Внутри здания рушится привычная логистика, потому что люди занимают проходы, блокируют двери и спорят, кому куда бежать, и все это снято так, что становится тошно. Вот, я тогда записал в блокнот, что фильм опасно правдоподобен, особенно когда коридоры заполняются водой и становится труднее даже дышать. Итак, напряжение нарастает не только сценами бегства, а тем, что спасение связано с вертолетом, то есть с узкой надеждой, где время работает против героев. Так, когда героиня понимает, что без помощи и без точного маршрута крыша может оказаться мечтой, она действует как человек, который слишком много видел. Вот, и возникает ощущение, что даже институт, даже служба безопасности, даже любые разработки, в конце концов, не перекрывают страх. Так вот, фильм постоянно возвращает нас к мелочам: к намокшей одежде, к шуму воды за стенами, к тому, как лестничные пролеты превращаются в препятствия. Ну и, конечно, сын держится за мать не как за персонажа, а как за единственный ориентир, и от этого сцены становятся личными, почти исповедальными. Так вот, к финалу вся эта суета складывается в одну цель — добраться до крыши, где их ждет вертолет, и каждое мгновение кажется последним. Итог прост, но горек: катастрофа здесь не фон, а механизм, который ломает социальные роли и оставляет голый инстинкт выживания. Вот почему после просмотра мне казалось, что я снова слышу голоса очевидцев эпохи, где решения принимаются в коридорах, а не в кабинетах. Так, лента как будто фиксирует память о том, как власть и техника сталкиваются с водой, и побеждает не технология, а упрямство людей. Ну и я до сих пор ощущаю тот ретроспективный холод, когда понимаешь, что спасение возможно лишь если успеть, пока держится последний маршрут.